Затем стражи порядка прочитывали нарушителям социалистической морали нравоучительную лекцию, которая выглядела примерно так: “… еще раз … тогда … смотрите … получите …”. И отпускали. Многих из первых хиппи я знал, поскольку сам частенько сиживал в “Аромате”, где за чашкой чая делал зарисовочки или сочинял свои первые рассказы. Пас этих безобидных пацифистов некий Шурик, грубо косивший под хипа. То, что он не хиппи, бросалось в глаза — у него было лицо карманника, пойманного на месте преступления. Однажды мы с ныне покойным художником Сашей Прониным прижали его в углу и напрямик спросили: “Шурик, ты стукач?” Вытаращив от ужаса глаза, Шурик вырвался и после этого не появлялся в “Аромате” больше месяца. Беспечные хиппи этого даже не заметили.Сейчас хип уже не тот пошел — грязный, пьяный и не в меру развратный. А на месте пацифистского кафе “Аромат” появился очередной банк.Минуя телеграф, сворачиваю на бывшую улицу Воровского, а ныне — Поварскую. Выхожу на финишную прямую — в конце редакция журнала “Дружба народов”.Поварская — улица тихая и серьезная и всегда была таковой: уютные особняки, посольства, важные конторы, тенистые дворики. В общем, старая Москва, разнообразие вкусов и отсутствие их же, но все вместе чрезвычайно гармонично. Как написал бы царь Соломон: “Кровли домов наших — кедры, потолки наши — кипарисы”. Унылое однообразие многоэтажек на окраинах очень даже сказывается на людях. Жилье лепит человека, и человек потом живет сообразно окружающему. Печальная теорема, доказывать которую не хочется.У меня было несколько возможностей уехать из Москвы навсегда. Туда, где с точки зрения бытовых благ мне было бы значительно лучше. По гороскопу я рыба, хотя и не верю в эту ерунду. Но я почему-то не та рыба, которая ищет, где глубже, — живу там, где комфортнее душе. А вот в существование души я верю. У меня в Москве сотни родственников и еще больше друзей и знакомых. Куда же я без них? Они и есть моя Москва.
